Дмитрий Чернышев (mi3ch) wrote,
Дмитрий Чернышев
mi3ch

Categories:

на Париж



Из статьи Константина Гайворонского «На Париж? Как Россия не смогла «перепоказать» Отечественную войну»

Если бы в 1854 году кто-то в Москве додумался украшать кареты патриотическими лозунгами, то на улицах от фраз «На Париж!» и «Можем повторить!» рябило бы в глазах. 28 марта Франция объявила России войну. Днем раньше это сделала Англия. Реакция русского общества была единодушной: мы вам перепокажем 1812 год!

Тренд шел с самого верха. Император Николай I еще в начале года предупреждал в письме Наполеона III: «Россия, ручаюсь в том, явится в 1854 году такою же, как была в 1812-м». Прозвучала эта тема и в февральском манифесте «О прекращении политических сношений с Англией и Францией»: «Мы и ныне не тот ли народ русский, о доблестях коего свидетельствуют достопамятные события 1812 года!»

Аналогия действительно носилась в воздухе и была подхвачена. «Происходящее теперь – только возобновление двенадцатого года, это вторая Пуническая война Запада против нас», – пишет Федор Тютчев. «Крепко начинает попахивать двенадцатым годом», – соглашается Петр Вяземский. И даже невозвращенец Герцен в Лондоне почувствовал, что «воздух 1612 и 1812 годов повеял в России».


«Наглое вмешательство» западных держав в идущую уже почти полгода русско-турецкую войну вызвало в России не столько возмущение, сколько недоумение: неужели там действительно забыли величайшую в военной истории Европы катастрофу 1812 года?

Или все уж позабыли,
Как гостей ты приняла:
Как носы они знобили,
Как ложились их тела!

– вопрошал неизвестный автор стихотворения «Святая Русь».

Нет, год двенадцатый не сказки,
и Запад ⁠видел не во сне,
Как двадцати народов каски
валялися в Бородине,

– напоминал ⁠Федор Глинка.

С этого момента русские ⁠поэты всех рангов по призыву Аполлона Майкова приравняли свои ⁠перья ⁠к штыку: «Мой стих есть тоже меч – и ⁠с вашими мечами / Ужели не блеснет за Русь он под грозой?» Не было, кажется, человека, умевшего держать перо и составлять рифмы, который не отметился бы патриотическим стихотворением с напоминанием будущим интервентам о судьбе Великой армии Наполеона.

Поэтические сборники с успехом выполняли в те времена роли политической публицистики, социальных сетей, диванной аналитики и так далее. Все вопросы, связанные с вступлением англо-французов в войну на стороне Османской империи, были разобраны по рифмованным косточкам. Первым делом, конечно, удивлялись самому поводу для конфликта.

Два великие народа,
Два отступника Христа!
Вас к тому ль вела свобода,
Чтоб отверглись вы креста?

– недоумевал Степан Шевырев.

Мы знаем, тут не в Турке дело:
Вам Турка только лишь предлог,
Нет, вам Россия надоела,
Она вам в горле поперек,

– предлагал свою версию неизвестный петербургский автор. Союз христианских держав с мусульманской действительно выглядел в глазах русских противоестественно, хотя в 1799 году Россия сама воевала плечом к плечу с османами против французов на Средиземноморье. Но еще более странным казался сам англо-французский альянс – дружба двух заклятых врагов.

Впрочем, никакого трепета перед соединенными силами Англии и Франции поэтическая братия не испытывала. «И двадцать шло на нас народов», – напоминал Глинка. «И горе гордецам, которых пыл безумный накликает себе 12-й наш год!» – вторил ему Вяземский.

Российские газеты выискивали малейшие параллели между событиями 1812 и 1854 годов. Даже затопление кораблей Черноморского флота в Севастопольской бухте было подано как аналог сожжения Москвы, то есть как признак грядущей победы. Опальный генерал Ермолов был единодушно избран главой московского ополчения благодаря обаянию имени – он был соратником Кутузова, и этого казалось достаточно для победы.



Наполеона в 1812 году сгубила логистика. 6 тысяч армейских фур оказались совершенно неадекватным средством снабжения центральной группировки Великой армии на больших расстояниях. А реквизиции в редконаселенной России не столько насыщали, сколько разлагали войска.

Впрочем, в 1854 году тыловые службы французской армии выглядели ничуть не лучше, а британская вообще была притчей во языцех. И если бы союзники попробовали предпринять поход не то что на Москву, а хотя бы на Симферополь, дело и впрямь кончилось бы повторением 1812 года – за логистической катастрофой быстро последовала бы военная.

Однако поскольку заявленной целью англо-французского десанта был прибрежный Севастополь, ситуация развернулась на 180 градусов – в ситуации Наполеона оказалось русское командование. Ему приходилось снабжать не только осажденную крепость, но и стоящую в Крыму полевую армию, всего до 300 тысяч человек и 100 тысяч лошадей. Большая часть грузов сплавлялась по Днепру к Каховке, а отсюда подводами (их было задействовано 132 тысячи) тянулась к Симферополю. КПД этой линии снабжения был крайне невысок, поскольку львиную долю груза составлял фураж для ее собственной тягловой силы – лошадей и волов. Обозы тащились со скоростью 4 км в сутки, и заготовленные осенью полушубки в Севастополь приходили к весне.

И у союзников бардак со снабжением превосходил все мыслимые и немыслимые пределы, зимой 1854–1855 годов десант чуть не вымер в Крыму от холода и голода. Их спасло средство доставки, о котором и Наполеон, и русское интендантство могли только мечтать – пароходы. «Кто мог прежде поверить, чтоб легче было подвозить запасы в Крым из Лондона, чем нам из-под боку?» – сокрушался Михаил Погодин. Крупнотоннажные пароходы сделали снабжение англо-французской армии в Крыму независимым ни от ветров, дующих на Черном море, ни от дорог, традиционно отсутствующих в России. Один пароход заменял тысячу телег – и был гораздо эффективнее.

Оборона Севастополя между тем была простой математической задачей: требовалось выпускать больше снарядов, чем осаждающие. Пока в крепости не иссякли довоенные флотские запасы, а союзники не наладили подвоз, это получалось. Осенью 1854 года английским канонирам приходилось бегать по лагерю в поисках залетевших русских ядер, чтобы хоть чем-то отвечать на огонь с севастопольских бастионов.

Однако с весны 1855-го ситуация стала меняться самым трагическим образом. Русское интендантство с громадным трудом еще обеспечивало войска в Крыму продовольствием и фуражом, но гонку в снабжении боеприпасами проиграло вчистую. В Севастополь не успевали подвезти порох, а временами и нечего было везти: опустошали крепостные склады на западной границе, раскручивали ружейные патроны – пороха все равно не хватало.

Летом 1855-го снарядный кризис достиг апогея: союзники выпускали втрое-вчетверо больше ядер и бомб. Потери защитников Севастополя росли по экспоненте, сначала вдвое, потом вчетверо, затем вшестеро больше, чем у осаждающих. Периметр обороны был так мал, что не позволял эшелонировать и укрывать войска от обстрелов. В простреливаемом насквозь городе не было клочка безопасного места, а от мортир не спасали даже самые глубокие блиндажи. В августе при бомбардировках у русских ежедневно выбывало из строя 1,5–2 тысячи человек – почти полк. В неделю на бастионах «сгорал» эквивалент дивизии.

К концу осады Севастополь превратился в бездонную бочку, куда приходилось бросать батальон за батальоном, а осадный лагерь союзников – в чудовищную машину, которая методично перемалывала эти батальоны в кровавое месиво. Падение Малахова кургана в ходе штурма 8 сентября 1855 года было воспринято главнокомандующим русской армией в Крыму генералом Горчаковым с облегчением – у него появился повод дать приказ об оставлении города.

К тому времени никто уже не думал о повторении 1812 года. «Многие ждут великих поражений до осени», – писал находившийся тогда в Москве сенатор Лебедев. Поражений не последовало: союзники к тому времени успели изрядно разругаться (в 1856 году в Англии уже всерьез опасались французского десанта) и рады были закончить опостылевшую всем войну.

Прозревший Погодин в пущенных по рукам «Письмах о Крымской войне» страстно призывал обернуться к ругаемой им прежде цивилизации лицом: «Медлить нечего. Надо приниматься и вдруг за все: за дороги… за оружейные, пушечные, пороховые заводы, за медицинские факультеты и госпитали, за кадетские корпуса и торговлю, за крестьян, чиновников, дворян, духовенство, за воспитание высшего сословия, да и прочие не лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, деньги, финансы, за все, за все».

И Россия действительно обернулась, начиналась эпоха «Великих реформ».
Урок был получен и усвоен.

Tags: history, война, технологии
Subscribe

Posts from This Journal “война” Tag

  • воды

    Я прекрасно понимаю комментаторов, для которых мир черно-белый. Я тоже был таким. Мне тоже казалось, что моя страна – самая лучшая, армия – самая…

  • герои

    Пока лежал с высокой температурой, посмотрел французско-израильский сериал «Шпион» про разведчика Эли Коэна. Это легенда Моссад. Человек,…

  • империус

    Только сегодня узнал, что дизайн российских монет немного изменился после Крыма. Теперь на нем герб России 1993 года со всеми имперскими…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 102 comments